Бабушка вошла в комнату с небольшим свертком в руках, и взгляды ребят устремились на него. Дина потрясенно ахнула: он подозрительно напоминал старый, местами потертый платок.
Светлана разочарованно вздохнула. Сергей почти равнодушно пожал плечами. Ухмыляющаяся Лена пихнула погрустневшего Лапшина локтем в бок.
– Погоди, – шепотом огрызнулся Гришка. – Еще не вечер. Может, в него что-то завернуто? И потом – что у тебя за дурацкая привычка пихаться?!
Гришка оказался прав. Динина бабушка улыбнулась ребятам. Присела на стул и, неторопливо развернув платок, извлекла на свет божий странную тряпочную игрушку в ярком бархатном костюмчике.
Больше всего на свете она напоминала клоуна. Или – как их там раньше называли? – Петрушку.
Точно – Петрушку!
Смешной красный колпак с бубенчиками и длинный нос.
Семиклассники озадаченно переглянулись: ну и подарок! Старушка наверняка впадает в маразм. Ну, если действительно считает: они до сих пор играют в куклы.
А торжествующий Гришка исподтишка показал расстроенной Лене кулак, чтобы та молчала и не лезла с расспросами.
Пусть Динкина бабуля сама колется! Для чистоты эксперимента. Может, он и в дальнейшем прав, и эта дурацкая игрушка тащит за собой не менее дурацкую, покрытую пылью веков историйку.
Было бы здорово!
Глава 5
Страшная сказка
Динина бабушка внимательно осмотрела притихших ребят и мягко усмехнулась:
– Удивляетесь моему подарку? Думаете, выросли давно и в куклы уже не играете?
– Д-да, в общем-то, – едва слышно шепнула Дина.
Светлана покраснела: уж слишком точно старая женщина угадала ее мысли. Лена зачем-то ожесточенно закивала. А мальчишки смущенно переглянулись.
Динина бабушка бережно поправила на своем Петрушке кафтанчик.
– Так-то оно так, но это, мои хорошие, не простая кукла!
Гришка не выдержал. Победно оглянулся на друзей и громко фыркнул.
– Ты совершенно прав, Гришаня, – снова усмехнулась странная старушка. – Обычную игрушку я сюда из своей деревушки не потащила бы. Магазинов тут достаточно, уж не разорилась бы покупаючи.
Ее последние слова прозвучали удивительно зловеще, и в комнате повисла тревожная тишина. Странно гнетущая и непонятная.
Даже дыхания ребят не стало слышно! Они словно застыли на своих местах, не сводя напряженных взглядов с Дининой бабушки.
На улице стремительно темнело, но никто из ребят почему-то не включал света. Как будто они именно сегодня вдруг решили поиграть в детство и выслушать страшную историю в сгущающихся сумерках.
Что сказочка окажется страшной, ребята не сомневались.
Никто.
Впечатлительную Дину неожиданно зазнобило. Она теснее прижалась к бесстрашной Лене. Светлана нервно вздрогнула и тоже пересела поближе к девочкам. Бесшабашному Гришке вдруг почудились в дальних углах гостиной расплывчатые, пугающие тени, и он, подсмеиваясь над собой, небрежно пододвинул свой стул к Сергею.
Все молчали, не спуская ожидающих глаз с грустно улыбающейся женщины. Она еще раз окинула семиклассников внимательным, каким-то оценивающим взглядом и приглушенным, слегка таинственным голосом начала свой рассказ.
* * *«…Мир меняется, ребятки, вы уже это знаете, не маленькие. И мир ваших дедов-прадедов мало походил на сегодняшний. Они принимали его по-другому, у них была своя вера, и нам большинство их поступков просто не понять. Так что вы и не старайтесь, просто слушайте внимательно.
Так вот, в наших вологодских лесах затерялась крошечная деревенька – та самая, что стоит посреди болот и днесь[6], та, в которой я родилась и выросла.
Сама же эта история случилась так давно, что почти стерлась в людской памяти, и отделить правду от суеверий и вымысла невозможно. Да и к чему? Слушайте ее просто как сказку, и уж сами думайте – чему верить, а чему – нет.
Скажу одно: в те далекие времена о христианстве в наших поселках и не слыхивали. Поэтому верили в своих богов и слушали мудрых старух.
Такие жили в каждой деревне. К вящим[7] приходили с болячками, с бедами, и они действительно помогали. Другой-то помощи в те времена не было.
Вот как-то в нашей деревушке у одного из охотников родился сын. Мужчины в те тяжелые годы гибли часто, их не хватало, и деревня любому здоровому мальчику радовалась безмерно. Ведь это означало: скоро на лесные тропы выйдет новый охотник, ловитва[8] станет богаче, и призрак голодной смерти отодвинется еще дальше.
Но в тот раз деревня просчиталась. В невинное дитя словно злой дух или вельзевел[9] вселился!
Пакостник рос невероятный. Все от него страдали: и стар, и млад. И каверзы у мальчишки были совсем не детские, какие-то изощренные. Никого не щадил, паршивец! Слаще меда для него чужие слезы. Отметником[10] становился в деревне, зазором[11] для отца-матери.
Чего только с ним не делали! И зазрили[12], и вицей[13] лечили – все без толку. Мальчишка лишь озлоблялся сильнее. Уж и в родном доме от него не знали куда спрятаться.
И подстраивал же хитрец все так, что и не доказать ничего!
То на старую мать вдруг котелок с кипящей кашей навернется; то на ловище[14] у кого-то из дядьев в самый ответственный момент рогатина надломится, будто кто заранее подпилил; то в постели малого какого гадюка лесная цапнет, как в хате оказалась – неведомо; то в соседский жбан с молоком кто навоза подкинет…
Деревня стоном стонала, вот только – кому забедовать[15] – то, как бороню[16] держать?
Главное, мальчишка как-то так себя вел, что все понимали: он это. Но ведь за руку не схватили!
Как-то раз чаша терпения людского все же переполнилась. Мальца одного, годков трех, не боле, мерзавец в колодец толкнул. А можа и не толкнул, кто теперь скажет?
Точно одно: когда дитя тонуло, да захлебывалось, да на помощь звало, этот Панаска и с места не сдвинулся. Стоял рядышком, да еще и насмешки над бедным младенцем строил.
Хорошо, дед древний у открытого окна на лавке дремал и все слышал. Помочь, конешное дело, не смог – обезножел давно, – но хоть людям вечером правду поведал. А то опять бы вывернулся, стервец!
Вот тогда-то женки собрались со всей деревни и потащили мальчишку к мудрой старухе. Мол, выручай, мочи уж нет терпеть – эдак он всю мелочь на селе перетопит!
Панаска-то выринуться[17] пытался, да куда там! За выю[18] бабы вели, едва дышать мог.
Волила[19] травница с ним, с Панаской, поговорить, узнать – нельзя ли обойтись без крайней меры? – да всуе[20] все. Уж очень испорчен оказался мальчишка.